Переводы

Оуэн Барфилд
из послесловия 1972 года к книге Poetic Diction (перевод с сокращениями)

Из послесловия к книге Poetic Diction (1972)

… Мысль, что восприятие не есть просто «получение» того или иного воздействия на наш физический организм, но содержит в себе также и бессознательную (душевную) активность, высказывал еще Кольридж, когда говорил о «первичном воображении». Надо сказать, что это воззрение сейчас распространено гораздо шире, нежели в 1928 или даже в 1952 году. И причиной тому -- значительно усилившееся внимание именно к этой активности. Примером может служить Articulate Energy Дональда Дэви (Donald Davie). Некая генетическая психология стала естественной для множества людей, для которых воображение – не просто слово, как в викторианские времена, когда S.E.Dallas, автор книги «Веселая наука» с главой The Hidden Soul, остался незамеченным и поистине голосом вопиющего в пустыне. Само воззрение, что эта активность имеет не только эстетическую, но и познавательную функцию, живо поддерживается ныне во многих областях: здесь я вспоминаю не только еще раз Кассирера, но и в частности L.L.Whyte, а в связи с языком – особенно Бенджамина Уорфа. И это не значит, что нет других. Тогда как до 1928 года для молодого человека, желавшего утолить душевный голод, не было ничего сравнимого с книгой M.H.Abrams «Зеркало и светильник», которая еще и представляет детальную историю движения романтизма. Все возрастающий интерес к прозе Кольриджа дал полновесный урожай доброжелательных к Кольриджу статей и несколько книг, среди которых резко выделяется книга Поля Дешампа La formation de la Pensee de Coleridge (1964).

Однако в книге Poetic Diction утверждается не только, что эта активность существует, но и то, что она развивалась. Что помимо истории идей, есть еще и история сознания или, можно сказать, история всего душевного мира включая и его бессознательную часть. И для тех, кто согласен с определением истории Колингвуда (“вся реальная история есть «история идей»”), термин «эволюция сознания», возможно, окажется более подходящим. Нельзя сказать, что это совсем уж необычный термин, хотя еще и не широко принятый. Это вполне распознаваемое течение, которое можно рассматривать как слияние нескольких течений из разных истоков. Здесь можно назвать и К.Г.Юнга с его архетипами и «дологическим периодом», и эссе Фрейда Antithetical Sense or Primal Words. Первая книга Maud Bodkin “Archetypal Patterns in Poetry” вышла в 1934 году, и я отметил, например, вышедшие с тех пор книгb Erich Neumann’a “The Origins and History of Consciousness” и Ван дер Берга “The Changing Nature of Man”.

С другой стороны, со стороны интереса к мифу и сну, надо назвать Мирча Элиаде, Leslie Fidler, Gaston Bachelard, Northrop Frye, Snell’s “Discovery of the Mind”, Elizabeth Sewell’s “The Orphic Voice”, публикации Society for Arts, Religion and Culture, причем многие из этих исследований имеют также отношение к вопросу о метафоре.

Ясно отличить «друзей» от «противников» можно не только среди современных авторов. Есть и старые авторы, которых можно назвать классиками доктрины возникновения человеческого сознания от живого духа, а не от неодушевленной материи или энергии. Я хорошо помню то удивление и некоторую озадаченность, когда автор Poetic Diction, считавший себя весьма оригинальным, обнаружил спустя несколько лет после выхода книги в свет, что в начале 18 века некий Джамбаттиста Вико провозвестил то, что он назвал «sapienza poetica», исходной формой человеческой мысли – идея, сходная с «коллективными представлениями», о чем некоторые антропологи, в частности Леви-Брюль, начали говорить на сто лет позже. Интересно, что Кольридж пишет о таком же моменте своего «узнавания». Он пишет своему итальянскому корреспонденту, который прислал ему «Scienza Nuova» Вико: “Я все более и более восхищаюсь Джамбаттиста Вико, […] я бы двадцать раз воскликнул «Pereant qui ante nos nostra dixere»”.

Есть и иное наследие. Говоря о классиках направления, я более конкретно имею в виду хорошо распознаваемое, но плохо поддающееся определению (течение) мыслителей, для которых пока было найдено единственное общее название «неоплатоников». В последние десятилетия проявлено много внимания к тому, что это именно течение, поток, а не просто некая последовательность отдельных нестандартных личностей, которые что-то заимствуют друг у друга и друг друга инспирируют.

[Далее Барфилд перечисляет авторов, которые могут быть названы его «соратниками» или «друзьями» в исследованиях поэтического начала, истории мысли, истории сознания и движения Романтизма, как принадлежности этого же течения:

Cassirer’s The Platonic Renaissance in England;

Wind’s Pagan Mysteries in the Renaissance;

Arthur Lovejoy’s The Great Chain of Being;

Две книги Френсис Йейтс: Джордано Бруно и герметическая традиция и Искусство памяти;

Kathleen Rayne’s Blake and Tradition.

Именно это понимание потока, идущего от Орфической традиции к Гёте и натурфилософии придает особую ценность и вес книге Элизабет Сьюэлл, уже цитировавшейся выше.

M.H.Abrams “Natural Supernaturalism” - самое что ни на есть пристальное рассмотрение неоплатонической традиции с точки зрения ее кульминации в романтической литературе и философии].

Прекрасное определение неоплатонизма в его отличии от платонизма как такового: «Платонизм плюс понятие духа (гения)». Мне кажется, что именно в этом смысле можно называть «неоплатонизмом» то течение, о котором я говорю. Плотин, Плутарх, Ямвлих, Синезиус, Августин, Фичино, Бруно, Бёме, Генри Мор, Шефтсбери, Блейк, Гёте, Кольридж, Эмерсон, Йейтс не похожи один на другого в очень многих отношениях. Но для всех них была ясна (как НЕ была ясна для Платона и Пифагора) активная роль человеческого духа.

Когда я писал Poetic Diction, я не знал не только Вико, Фр.Корнфорда и Кассирера. Никого из всех тех, кого я сейчас перечислил, я тоже не знал. Но чтобы несколько уравновесить свое смирение, пожалуй, я спрошу, а не оказалось ли это своего рода преимуществом? Книга Poetic Diction, если она вообще имеет ценность, построена вся на фундаменте ощутимого различия между тем, что в ней названо поэтическим и прозаическим (началами). И с этим сопряжена вытекающая отсюда разница между двумя видами поэзии или самого поэтического начала, а дальше – понятие того, что эта разница открывает нам человеческое сознание в процессе его эволюции. И сам тот факт, что, похоже, я сделал такое открытие (или все продолжаю его делать) просто из внимательного рассмотрения этого «ощутимого различия», - не зачтется ли мне оно как некое оправдание того, что я проглядел книги других авторов, которые знали гораздо больше моего и о литературе, и об истории идей? Я сказал «похоже», дабы не осталось впечатления, что я все-таки раздуваюсь о гордости; и я не особо удивлюсь, если узнаю, что само это «новое открытие» было гораздо менее эмпирическим, чем я полагал, и что какие-то мысли авторов вроде Корнфорда – а есть и другие, о которых я и посейчас не знаю – проникли в меня просто из чтения беллетристики, чего память не удержала.

Еще важнее то преимущество первого издания книги, что я тогда уже начал знакомиться с трудами Рудольфа Штейнера, и таким образом, не зная о прошлом упомянутого потока, я мог пригубить его воды, текущие в настоящем. Я писал об этом в первом предисловии, и все сказанное там я могу повторить здесь лишь в еще большей степени. Есть ведь и обратная опасность – с таким восторгом увлечься чтением карты, указывающей путь в прошлое, что позабудешь преклонить колени и сделать свой собственный глоток.

Надо еще сказать, что Poetic Diction не превозносит поэтическое начало за счет принижения прозаического, но подчеркивает их вневременную связь, их зависимость друг от друга и несомненное взаимопроникновение. Это, кстати, объясняет, что значит эпиграф из Кольриджа. В тех трудах иных авторов, что были написаны на эту тему до и после выхода Poetic Diction, напротив, подчеркивался неприступный антагонизм этих двух начал. «Codlin’s the friend not Short» [хорошо известная английскому читателю цитата из «Лавки древностей» Ч.Диккенса, где утверждается, что твоим другом может быть только один из двух – прим.пер.] – это воззрение отягощает большинство книг и эссе о природе поэзии и поэтического начала. И мне видится в этом определенный болезненный симптом, господствующий в литературной сфере и свойственный многим из тех «друзей», которых я назвал, будь то в сфере эстетики, психологии, антропологии, теории мифа или истории неоплатонизма. Он указывает, что в самой своей глубине они не до конца верят в своим же собственным храбрым словам. Юнг пишет об архетипах, о коллективном бессознательном, о «первичных образах», Мод Бодкин цитирует Юнга, Дэй Льюис цитирует Мод Бодкин – и в конце концов оказывается, что «архетипы суть отложенные в психике остатки (residua) бесконечных переживаний одного и того же типа». Но как же может «первичное» быть «остатком»? Поистине, нельзя убедительно говорить о активной роли человеческого духа в мире, если вы, невзирая на то, что говорит вам разум, продолжаете до самого мозга костей быть убеждены, что индивидуальный дух человека есть нечто помещающееся в индивидуальном человеческом теле. Именно тогда, когда эта замкнутость начала переживаться в человечестве как общий опыт, тогда струя платонизма, хотя и не иссякла, но скрылась, превратившись в течение неоплатонизма – побочное и более не уважаемое философами в целом.

Мир и сознание (или душа) переживаются ныне в целом человечестве как две совершенно разнородные вещи. Теоретические попытки примирения ведут к тому, что одна сторона поглощает другую. Для материалиста все есть материя, как для идеалиста все есть дух. Чью бы сторону вы ни заняли, вы на самом деле в нее не верите, потому что ваше поведение ее не подтверждает. В Поэзии и Прозе – дело другое. Всерьез принять поэтическое начало не означает поносить начало прозаическое, как это делали французские символисты, или замкнуться в искусстве словно в башне из слоновой кости, но означает приняться за работу: понять взаимопроникновение (interpenetration) обоих, стремясь преодолеть свое собственное переживание, которое Кольридж назвал «внеположностью (outness) явленого (феноменального) мира».

Сказать, что тем самым мир явленый и мир внутренний переживаются не как отличные друг от друга, но как «противоположные» (полярные), это уже что-то. Именно это и говорил Кольридж. Но здесь, пожалуй, как нигде иначе, просто принять это положение, согласиться с ним – это почти ничто. «Мало просто проглотить его, - писал Кольридж в другом контексте. – Сердце должно напитаться истиной: так насекомые съедают листья и до мельчайшей своей части окрашиваются в цвет этого листа и являют всему миру то, что они поглотили». Я ничего не знаю о сердцах двух физиков – Вернера Гейзенберга и Дэвида Бома, – но мне кажется, что я различаю это «принятие цвета» в их высказываниях, значительно больше, чем где бы то ни было в гуманитарных науках. Вряд ли это случайно. Найти следы упомянутого глубинного течения в становлении современной науки – это большая работа, которую еще предстоит сделать. Явным примером служит Кеплер. Но и подробная непредвзятая биография Ньютона тоже необходима, так же, как необходимо исследовать, как соотносятся алхимия и химия, астрология и астрономия, основываясь не на принципе petition principii [принципе, основанном на выводе из положения, которое само требует доказательства – прим.пер.]. Было время – и довольно долгое – предшествовавшее тому, в котором мы приучились называть эту переживаемую нами двойственность «научным методом», а вслед за этим заменили широкий кругозор кругозором узким в качестве критерия «научного духа».

Везде, где мог, я прилагал усилия, чтобы справиться с этими соображениями. А собственно, что такое «дух»? Он один или есть много разных? Он всегда хорош или бывает не очень хороший? Во втором предисловии к этой книге я писал, что «сегодня изучение поэзии и поэтического элемента во всем осмысленном (meaningful) языке имеет ценность не только как практическое упражнение или более высокое наслаждение поэзией». Если это так (and I could perhaps claim Heidegger on Holderlin as bearing it out), то причина лежит в том, что поэзия – там, где она действительно существует, – существует не в утверждении, а в подлинном (пусть даже очень слабом) переживании предельного, высшего единства внешнего и внутреннего мира. Конечно, должна быть и изначальная врожденная любовь к поэзии, потому что без нее человек изучает вовсе не поэзию, но должно быть и что-то еще. Сердце должно участвовать здесь не меньше чем голова, потому что именно сердце наполняется истиной. А когда это происходит и если по мере изучения исследователь не изменяет своему переживанию, то и голова приходит к лучшему пониманию не только поэтического, но и прозаического начала – подобно тому, как насекомое перенимает цвет съеденного листа.