Переводы

Оуэн Барфилд
Филология и Воплощение (1965) [1]

Сэр Томас Браун, мистический или квазимистический автор семнадцатого века, написал книгу, которую назвал Religio Medici – Религия медика. Много лет спустя, фактически, во времена моей юности, профессор Гилберт Мюррей, хорошо известный в Англии и, возможно, также известный и здесь [в Америке] специалист по греческой культуре и гуманист, написал небольшую книжку (а может быть, это просто был репринт одной из его лекций), которую назвал Religio Grammatici – Религия литератора. Когда я давал название этой лекции, я подумал, что будь я немножко более высокого мнения о себе или немного более дерзок, я возможно отважился бы назвать ее Religio Philologi, что могло бы означать Религия филолога, в особенности такого, который занимается историческим аспектом языка.

Изучая слова и их значения, а особенно историю самих слов и историю изменений, которые претерпели их значения, нельзя не прийти при этом ко многим довольно интересным открытиям. Более того, мой опыт говорит, что эти открытия окажутся такого рода, что с неизбежностью вынудят исследователя размышлять о природе человека в целом и о природе того мира, в котором он живет, и размышлять довольно интенсивно.

Возьмем простой пример. Случалось ли вам заметить, что эпитет «очаровательный» (charming) имеет довольно странные свойства? Во-первых, это прилагательное от активного глагола, а именно глагола «очаровывать». Таким образом, когда мы говорим о каком-то объекте, например, про сад, про пейзаж или про человека говорим, что он «очаровательный», то этот объект или этот человек у нас становится подлежащим (субъектом) при глаголе, означающем некоторую деятельность. Да, мы это делаем грамматически, но вовсе не имеем в виду или очень редко имеем в виду семантически. Мы говорим, что ребенок очарователен, но при этом совершенно не подразумеваем, что сам этот ребенок что-то делает. Как раз наоборот: как только мы заметим, что кто-то – ребенок или женщина – «очаровывает» нас в буквальном смысле (только мы редко в таком случае используем глагол сам по себе, а чаще находим какие-то другие выражения, в которых мы можем выразить оттенок волевой активности, например «насылать чары» или «зачаровывать»), так вот, когда такое случается, этот чародей, он или она, зачаровывая нас в буквальном смысле слова, обычно перестают быть для нас «очаровательными» в нашем смысле прилагательного.

То же самое можно сказать о слове «обаятельный». Я привел эти два слова как хороший пример целого класса слов, вполне заметной группы слов нашего языка, обладающих одной и той же особенностью. Стоит лишь присмотреться к словам удивительный, возмутительный, отвратительный, поразительный и другим таким же и мы увидим, что описываем качественные проявления внешнего мира не столько по их реальным качествам, сколько по своим ощущениям от их воздействия.

Подходя к делу исторически, мы дальше обнаруживаем, что оказывается, все слова с такими значениями в этой группе появились относительно недавно. Большинство из них [в английском языке - мш] появилось в 18 столетии, едва ли хоть одно старше 17-го. Тогда хочется спросить, случайность ли это? Или это что-то означает? Именно такой вопрос должен тогда задавать себе филолог-исследователь. Значит ли такое относительно позднее появление таких слов, что нечто случилось просто так, потому что так случилось, или это проявление на поверхности каких-то глубинных течений? В целом можно сказать, что на Западе, на протяжении нескольких последних столетий появляется лингвистическая привычка описывать или обозначать внешний мир такими словами, как если бы это был внутренний мир человеческих чувств.

Теперь давайте посмотрим на другую группу слов, на этот раз гораздо большую, на самом деле, почти безграничную. Я имею в виду все слова, составляющие то, что утилитарианский философ 19 века Иеремия Бентам назвал «нематериальным языком». Говоря иначе, это все те бесчисленные слова в любом современном языке, которые вообще не имеют референта во внешнем мире, а сообщают только о внутреннем мире человеческих чувств, человеческих мыслей – только о состояниях внутреннего мира человека или ментальных свершений – надежда (hope), страх (fear), энтузиазм (enthusisasm), сознательный (conscious), амбиции (ambition) – вы, конечно, можете их нанизать здесь сколько угодно. И если вы потрудитесь ознакомиться с этимологией этих слов, вы обнаружите, что в каждом случае или само слово, или его предшественник в другом языке, откуда мы его заимствовали, некогда относились не только к состояниям сознания или душевным движениям, но также и к какому-то объекту или событию во внешнем мире. Это такая, можно сказать, элементарная этимология. Но на этот раз, если мы захотим пронаблюдать тот исторический процесс, к которому я хочу привлечь ваше внимание, нам придется смотреть не на несколько столетий назад, а гораздо дальше.

Я хочу ясно высказать: любой человек согласится – я повторю: любой, – что такой процесс, действительно, был. Вы спросите, как это я отваживаюсь на такое дерзкое утверждение? Могу ответить. Отваживаюсь я потому, что у меня есть два свидетеля с разных концов земли. И когда я говорю «с разных концов земли», я не просто имею в виду, что один из них жил в Америке, а другой в Англии (хотя в данном случае именно так оно и было), но я отмечаю гораздо более важный факт, что оба они – представители прямо противоположных философий, прямо противоположных точек зрения и веры в природу человека в целом и в его соотношение с божественным промыслом. Два моих свидетеля – это трансценденталист Р.У.Эмерсон и философ-позитивист Иеремия Бентам, которого я уже упоминал.

В одном из двух эссе, озаглавленных «Природа» (в том, которое более длинное), Эмерсон говорит следующее: «Каждое слово, используемое для выражения морального или интеллектуального действия, будучи прослежено до своих корней, обнаруживает свое заимствование из материального явления. Правый (right) – означает прямой, ошибочный (wrong) означает “скрученный (twisted)”, «дух» (spirit) изначально означал «ветер», transgression (нарушение, грехопадение, непослушание) – переход границы, supercilious (высокомерный) – «поднимающий брови». Мы говорим «сердце», чтобы выразить эмоцию, «голова» означает мысль, а сами слова «мысль» и «эмоция» заимствованы из чувственного мира и сейчас присвоены духовной природе. Большая часть процесса этой трансформации скрыта от нас в далекой древности, когда язык формировался». Вот так говорит Эмерсон.

И теперь мы обнаруживаем, что Иеремия Бентам, твердый позитивист Иеремия Бентам пишет в своем эссе под заглавием «Язык» (в четвертом разделе этого эссе) следующее: «Во всем поле языка параллельно с линией, что может быть названа «материальным языком» и выражена такими же словами, существует другая, которую можно назвать «нематериальным языком». Не каждому слову, несущему материальный смысл, соответствует также и нематериальный; но каждому слову с нематериальным смыслом принадлежит, или по крайней мере, принадлежал и материальный». То есть, когда мы имеем дело с нематериальным языком, с теми словами, которые относятся только к внутреннему миру, мы знаем, что имеем дело со словами, некогда бывшими словами мира материального. Мы знаем, что некогда был переход от материального языка к нематериальному».

Можем ли мы, хотя бы в каких-то случаях, пойти еще на шаг дальше и пронаблюдать этот переход? Да, в некоторых случаях можем. Если мы для какого-то слова нематериального языка сможем отметить тот исторический период, когда старое материальное значение еще, так сказать, не выветрилось, а новое нематериальное значение уже появилось, тогда мы можем сказать, что мы заметили сам переход.

Я возьму один из примеров, которые приводит Эмерсон: «Дух (spirit) некогда означал ветер (wind)». Этот пример не единственный, я думаю, что так же можно обратиться к любому нематериальному слову, некогда бывшему материальным. Но для этого примера у нас есть прекрасное свидетельство, что действительно было такое конкретное время, когда материальное и нематериальное значения одного и того же слова были действенны одновременно. И мы не только знаем, что оно было, но знаем, когда оно было – это время начала нашей эры, когда был написан Новый Завет. Потому что в третьей главе Евангелия от Иоанна, в рассказе встречи Господа с Никодимом мы сначала встречаем слова «Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть Дух». И дальше, в следующем стихе: Ветер веет где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит», и снова: «Так бывает с каждым, рожденным от Духа». Но в греческом языке это одно и то же слово «пневма» - и для Духа, и для ветра. Переводя два предложения одного и того же стиха – «ветер веет где хочет» (в английском переводе Нового Завета стоит слово wind - ветер, в отличие от русского перевода "дух" - прим.перев.) и «рожденное от Духа», переводчик вынужден был использовать два слова там, где в исходном тексте стоит одно и то же. Два значения – материальное и нематериальное – существовали бок-о-бок или были слиты в одном греческом слове.

И вот теперь, если мы расположим рядом эти два языковых явления, которые мы рассмотрели, мы видим, с одной стороны то, о чем я сказал в начале, то есть относительно недавнюю тенденцию выражать качества внешнего мира (если хотите, можно назвать его миром природным) в терминах их воздействия на нас самих. А с другой стороны мы видим гораздо более древнее обыкновение (я назову это обыкновением, потому что сейчас слишком распространено называть это просто «тенденцией») – универсальное обыкновение говорить о себе и своих мыслях и чувствах в терминах мира природного или внешнего мира. Так мы видим, что в языке отражается удивительное двойственное соотношение между внешним миром и внутренним человеком, самостью человека или его Я, которое это переживает. Но мы не только это видим. Если эту двойственность, как я ее назвал, вы проследите исторически, вы не можете не увидеть ту поразительную вещь, что в ходе времен случилась перемена направления, и мы поистине можем сказать, что сместился центр притяжения и поменялось направление того, как соотношение действует. Вглядываясь в прошлое, мы наблюдаем, как внешний язык, язык материальный, соотносящийся с миром природы, все больше и больше начинает использоваться в качестве внутреннего или нематериального языка, как его называет Бентам. И это очень важный процесс, ибо можно сказать, что мы вообще по-настоящему осознаем какую-то вещь только до той степени, до которой у нас есть язык, чтобы эту вещь выразить. Может быть, это прозвучит противоречием, но я думаю, что мы именно это переживаем в детстве, когда наше умение говорить, с одной стороны, и осознавание нашего окружения как целостного и артикулированного мира, с другой, возрастают совместно и связанно.

Что же было это «что-то», к осознанию чего человечество в целом смогло приходить благодаря постепенному историческому развитию внутреннего, нематериального языка из материального? Я думаю, ответ легко найти: это было не что иное как само существование внутреннего мира, отличимого от мира внешнего, незамечаемое до того. Иными словами, это было осознаваемое существование своей человеческой индивидуальности. И ясно, что человек впервые стал открывать самого себя в своем индивидуальном бытии с помощью языка.

Что мы имеем в виду, когда говорим о чем-то, что его «открыли»? Если открытие свершилось в какой-то момент времени или за какой-то период, как это, должно быть, и происходило здесь, то мы подразумеваем, что был такой период, когда это что-то еще не было обнаружено или открыто. Это всегда так, но, пожалуйста, обратите внимание, что так бывает по двум разным причинам. Вещь могла быть не открыта потому, что хотя она давно существовала, но никто до поры до времени ее не замечал – это одна причина. Не знаю, уместно ли говорить, что открытие Америки было именно этого рода, но в любом случае, есть масса примеров таких открытий, например, открытие планеты Нептун: планета уже была, когда случилось ее открыть. Однако есть открытия другого рода: если вдруг вы весной обнаружите, что у вас в саду цветет новый цветок-однолетник, которого прошлой весной не было, то причина, вероятно, кроется в том, что в этом году птица или ветер занесли его семечко, а в прошлом году такого не случилось и цветка не было. Это открытие второго рода. Мы не всегда можем быть уверены, относится ли какое-то открытие к первому или второму роду. Мы даже можем предположить, что планеты Нептун тоже не существовало, пока ее не открыли. Хотя я все-таки думаю, что это открытие стоит отнести к первому роду.

Но лишь в одном случае мы можем абсолютно точно сказать, что открытие не относится к первому роду, а значит, относится ко второму, то есть мы обнаруживаем нечто, чего до сих пор не существовало: когда человек обнаруживает или осознает свое собственное индивидуальное бытие. И понятно, почему: сказать, что самосознание существовало до того, как было осознано (открыто), просто не имеет смысла. Мы можем не осознавать многих вещей, но нельзя не осознавать осознавания. В этом случае, заведомо, открытие и рождение того, что было открыто, это одно и то же событие.

Таким образом, глядя в прошлое, мы понимаем, что было такое состояние дел, когда нельзя еще было сказать о существовании внутреннего мира или индивидуальности человека, отличимых от мира внешнего. А когда такая возможность стала появляться, то поначалу этот внутренний мир стали пробовать описывать с помощью слов, заимствованных из внешнего мира. И мы видим этот особый способ использования слов, если хотите, можно его назвать «символическим» или «образным», видим, как он постепенно набирает силу и разрастается и, в конце концов, появляется истинная сокровищница слов – огромный, богатый нематериальный язык, слова которого когда-то имели внешнюю референтность, но в повседневном использовании эти внешние референты давно скончались. Вот то, что мы видим, всматриваясь в прошлое. А теперь, вглядываясь в настоящее, мы видим такое состояние дел, где столы перевернуты. Столы были перевернуты в лингвистическом соотношении между природой и человеком или между индивидуальностью человека и ее окружением. Потому что, как я указывал в начале, если человек сегодня хочет сказать о своем природном окружении что-нибудь качественное или богатое, в отличие от чисто количественного научного описания, ему приходится для этого использовать язык, буквально соотнесенный с чем-то, что происходит в его внутреннем мире, но использовать его так, будто предполагается, что эти качества существуют не в нем, а во внешнем по отношению к нему мире.

Я, конечно, только вкратце указал на эту особенную, совсем небольшую группу слов. Существует, однако, много других признаков того, что я сейчас говорю, но приводить их заняло бы слишком много времени. Мне придется еще раз заявить, что я не буду приводить доказательства, а только скажу это как некое утверждение и развить это дальше здесь не смогу.

Если когда-то свершается изменение направления, то по самой своей природе оно свершается в какой-то момент. Иногда его можно легко наблюдать, но иногда нет. Легко видеть, как биллиардный шар отскакивает, ударившись о бортик. В случае более серьезных явлений это может оказаться гораздо труднее. Морские волны продолжают набегать на берег, хотя прилив уже кончился. И прихлынувшая большая волна может заставить нас сомневаться, кончился ли он вообще. Ну а в случае бесконечно более сложного явления, такого как эволюция человеческого сознания, еще гораздо менее вероятно, что удастся пронаблюдать, когда же это изменение свершилось. Но разум заставляет нас признать, что этот момент был, пусть даже мы не способны его обнаружить. Потому что в ином случае не было бы и изменения направления. Более того, если мы не можем точно указать время, когда произошла смена направлений, это не значит, что его вообще нельзя привязать ко времени. Я не знаю, когда прилив сменился отливом, но я знаю, что вот сейчас уже вода уходит, а скажем, пять минут назад она еще прибывала.

И теперь если я, с вашего позволения, оставлю эту аналогию с приливом и отливом и вернусь к тому изменению, о котором я говорил, к тому перевороту отношения человека с окружающим его миром, к тому переходу от периода, когда с помощью языка человек собирал к себе из внешнего мира осознание самого себя, к периоду, когда опять же с помощью языка он стал способен отдавать природе нечто от того сокровища, что некогда обрел из нее же, тогда ученик истории языка, сможет вполне определенно сказать следующее: этот великий поворот произошел где-то, скажем, между смертью Александра Великого и рождением Блаженного Августина. А фактически, у него будут основания говорить еще более точно.

Я, опять же, здесь смогу указать лишь на одно такое основание. Если сравнить значение греческого слова, означавшего «слово», или «разум», или «рассуждение» - и я сейчас говорю о слове «логос», несшего все три эти значения во времена Платона и Аристотеля, – с его гораздо более поздним значением, или скажем иначе, если сравнить это значение со значениями тех слов, которыми нам приходится его переводить, и если придвинуть наш исследовательский микроскоп еще ближе и постараться разглядеть тот момент или хотя бы то столетие, когда произошел переход от старого к новому, то окажется поразительным, как это слово используется в Александрии в первом веке до нашей эры. И исследователь может стать еще немножко более педантичен в точности своего исследования и заметит, что это слово имело особое хождение в философии стоиков и что именно в толкованиях стоиков впервые явлены понятия объективного и субъективного в четко различимой форме. Иначе говоря, именно тогда была ясно сформулирована это двойственность, которая нам сейчас столь привычна, именно тогда она была четко сфокусирована – не двойственность между умом и воспринимающими чувствами, о которой задолго до того знали греки, но двойственность индивидуальности человека с одной стороны и его окружения с другой.

И тогда, если бы вдруг было возможно (но, конечно, это невозможно), что этот исследователь занимается своим исследованием и при этом никогда не читал ни Евангелий, ни Посланий апостола Павла и вообще никогда не слыхал о христианстве, тем не менее, он вынужден был бы прийти к выводу, что поворотный момент в эволюции человечества безусловно должен был произойти где-то в период протяженностью в семь-восемь столетий в обе стороны от правления Августа и вероятнее всего где-то в середине этого периода. Именно тогда (почувствовал бы он по результатам всего своего исследования) наступил момент, когда духовный приток в сердцевину существа человека иссяк и смог начаться поток оттуда вовне. Именно тогда наступил момент завершения многовекового процесса схождения нематериальных качеств мироздания внутрь человека и тем самым началось появление нематериального языка. И это был тот момент, когда истинное я человека, его духовное я вошло в человеческое тело. Какое слово, спросил бы себя этот исследователь, могло бы лучше всего описать этот процесс? Я думаю, он просто вынужден был бы выбрать слово «воплощение» – вхождение в плоть.

И вот теперь давайте представим себе, что наш воображаемый исследователь истории языка с таким примечательным пробелом в общей исторической эрудиции внезапно встретил бы христианское учение. Что он впервые обнаружил бы, что в середине того самого периода, который вычленило его исследование, был рожден человек, утверждавший, что он – Сын Божий, сошедший с небес. Человек, говоривший своим ученикам «Отец во Мне, и Я – в Нем», что он говорил стоявшим вокруг него: «Царство Божие внутри вас» и они дивились тому. Что он стремился повернуть вспять их мысли, ибо слово «метанойя», которое переводят как «покаяние», означает еще и обращение мыслей. И они дивились, когда он старался повернуть их мысли и говорил «не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст».

И наконец, позвольте мне предположить, что пораженный всем, с чем он только что встретился, наш ученик стал бы узнавать больше и узнал бы, что этот человек совсем не сумасшедший и не шарлатан, что он уже давно признан – и признан даже теми, кто не верят его заявлениям о схождении с небес, – человеком почти совершенным. Что, наиболее вероятно, вывел бы для себя из всего этого наш исследователь?

Как я уже сказал – это предположение невозможно, но на самом деле оно и есть возможное и я знаю это сам, потому что в моем случае было именно так. Возможно, что человек воспитан в вере и принимает ее как должное, считая при этом, что все написанное в Евангелиях о рождении и воскресении Христа есть благородная волшебная сказка, имеющая отношение к исторической реальности не более любого другого мифа. И возможно, глубоко вникнув в историю роста и развития языка, этот человек вновь обратится к Новому Завету и возросшей вокруг христианской литературе и традиции и примет (если хотите, будет вынужден принять) все написанное как исторический факт – не в силу авторитета церкви и не в силу логических рассуждений, как рассказывает о своем случае К.С.Льюис, но потому, что это полностью совпадает с другими фактами, которые он только что обнаружил. И вернее будет сказать, что он почувствовал бы с предельным смирением, что если он даже никогда не слыхал о Писании, он все равно будет вынужден изо всех сил постараться создать что-то подобное как гипотезу, дабы сохранить целостным видимый мир вокруг себя – «сохранить облики» [2] .

Перевод М.Шаскольской, 2018

Примечания.

[1]Philology and the Incarnation. In: O.Barfield. The Rediscovery of Meaning and Other Essays. Oxford: Barfield Press.2013. (Дата написания статьи 1965).

[2]В своей основополагающей книге «Saving the Appearances» («Сохраняя облики») Барфилд подробно прослеживает эволюцию сознания человека в его соотношении с «внешним» миром: от «начального» соучастия с этим миром к нынешнему состоянию «отделенности» и возможному будущему «конечному соучастию». Поворотной точкой в этой эволюции Барфилд, как и здесь, видит воплощение Христа. Само выражение «сохранить облики» (англ. save the appearances) есть перевод древнегреческого выражения σωζειν τα φαινομενα , появление и значение которого в эволюции сознания Барфилд детально излагает в той же книге.