Переводы

Owen Barfield
Романтизм и антропософия (1926) [1]

«Не раз случались моменты в истории мира, – писал покойный сэр Уолтер Рэйли [2] , – и там, где Восток встречался с Западом, рождался романтический дух».

Что значат сегодня два расхожих слова: роман и романтический? Чем больше мы стараемся свести их к какому-либо краткому определению, тем больше понимаем, что это невозможно. Определения недостаточны для столь многозначных и выразительных терминов. Если мы хотим понять их в их полноте, мы должны взглянуть на них исторически начиная с того времени, когда они появились в языке, и понять, чтО им доводилось обозначать в разные времена и в разных контекстах.

По мере того как Римская империя двигалась постепенно к своему закату, все больше жителей провинций получали формальный статус римского гражданина и кровь исходной латинской расы смешивалась с кельтскими племенами, заселявшими тогда большую часть нынешней Франции, Испании и Великобритании. Настало время, когда процесс расхождения «правильной латыни», на которой говорили профессиональные римские ораторы и писали ученые историки и изящные поэты, и «низкой латыни», на которой говорили обычные люди на окраинах империи, стал достаточно заметен и потому осознан. Если вы говорили на разговорном диалекте, выросшем спонтанно меж языками римлян и варваров, вас называли «romanice», и именно отсюда в английском языке произошло слово «роман». Постепенно этот популярный диалект разделился на несколько отдельных, а они, в свою очередь, еще на несколько, и каждому соответствовали свои индивидуальности, что вело к дальнейшему разделению и появлению отдельных наций и, в конце концов, нынешним явным языкам – итальянскому, французскому, испанскому – языкам, которые мы до сих пор объединяем под названием «романских».

Следующий важный шаг в истории значения нашего слова произошел, когда люди стали придумывать и запоминать или записывать старые средневековые повествования – занятную смесь исторических преданий, кельтских мифов, эзотерического христианства и других элементов: то, что во Франции называли «romans», а в Англии ученые времен Возрождения – «Romances». Для таких ученых критиков главной чертой, отличавшей «романы» от других форм литературы, было появление в сюжете разных сверхъестественных действующих лиц – фей, колдунов, великанов, и тому подобных мифических существ, которые постепенно с развитием литературной критики стали считаться поэтической «выдумкой» авторов. Время шло и отдаленность этих сказаний от всего, что стало представляться жизненной реальностью, затвердевала в сознаниях людей. На исходе 16 века Сервантес высмеял романы в бессмертном «Дон Кихоте», а общее возрастание рационализма и скептицизма на протяжении последующих примерно 150 лет (а в Англии еще и ожесточенная реакция фанатического пуританизма) привели к тому, что вся эта литература фантастического толка – будь то сама старая сага или ее современная имитация – была ославлена как литература дурная. К примеру, Гоббс в 1650 году протестовал против «всех этих непробиваемых доспехов, зачарованных замков, неуязвимых тел, Железного человека, летающих коней…». Пьесы Шекспира назывались «варварскими» или «готическими» за их экстравагантность.

Примерно в это время родилось прилагательное «романтический», и как можно было ожидать, употреблялось оно в основном в уничижительном значении. Впрочем, довольно скоро значение несколько расширилось. Его стали употреблять по отношению к людям, которые начитались этих «романов» и забили ими себе свои пустые головы. И наконец, еще немножко времени спустя оно стало обозначать аспекты той природы, в которой обычно разворачивалось действие «романов». Связь эта понятна: для тех читателей, чьи сердца наполнялись чувствами, а головы – картинами, содержащимися в романах, эти картины – лесистые горы, пустынные ландшафты – несли романтический отблеск и очарование, тогда как для нормального джентльмена 18 века они были совершенно недоступны и, соответственно, нелепы. Однако романтический импульс был достаточно силен и это отношение пережил. Отстраняемый все больше и больше на обочину иссушающим натиском «чистого разума», он усилился, разросся и в конце концов расцвел в могучем движении свежей человеческой мысли и чувства, известном нам сейчас как Романтическое Возрождение.

Теперь мы видим, что к концу 18 столетия прилагательное «романтический» имело две стороны: с одной стороны, оно означало истории, окрашенные средневековым светом и колдовством, а также людское воображение, питавшееся этими историями; с другой – саму Природу, какой ее это воображение могло воспринимать. И наступило время, когда это слово, так же как и содержащиеся в нем идеи, вместе с другими важными эстетическими терминами, такими как творческий (creative), оригинальность (originality), гений (genius) были заимствованы или переведены с английского мыслителями континентальной Европы. В стране, где они появились, эти слова к той поре уже превратились в предмет беспорядочных спекуляций, тогда как в Германии они были подхвачены с энтузиазмом, доходящим до яростного порыва. Из хаоса Genieperiode или периода «Бури и Натиска» (Sturm und Drang), как теперь его обычно называют, немецкие поэты и философы воздвигли огромную метафизическую эстетику, мощный корпус мысли и волевого порыва, а поэтическая суть всего этого, если можно так ее назвать, притекла обратным путем через Северное море благодаря энтузиазму и воображению Сэмюэла Тейлора Колриджа.

И вот теперь мы можем увидеть, как эти два дополняющих друг друга значения того, что называется словом «романтический», оплодотворенные их прикосновением к немецкому и французскому гениям, являют себя в дополняющих друг друга двух английских личностях – поэтах Колридже и Вордсворте.

Разделение ролей между двумя поэтами не надо принимать слишком прямолинейно – оба аспекта романтизма отзывались в них обоих. Но в целом достаточно ясно видно, как Колридж находит свое вдохновение по большей части во внутреннем деянии «романтического», в его непосредственном воздействии на воображение человека, тогда как Вордсворт на протяжении всей жизни скорее открыл и выразил те тончайшие чувства, которые «романтически» настроенные сердца могут получить от Природы. Именно поэтому мы говорим, что взаимодополняемые два значения слова «романтический» позволяют нам видеть то, как эти два поэта тоже дополняли друг друга. Они нашли друг друга в мире, на какое-то время стали близкими друзьями, и из этой дружбы родились импульсы, давшие родиться их лучшим творениям. Как пишет позже Колридж в сборнике под названием «Лирические баллады», выпущенном совместно в 1798 году, «…было договорено, что …я должен был направить мои усилия на лица и характеры сверхъестественные, или по крайней мере, романтические; при этом следовало наделить эти призраки воображения человекоподобием и убедительностью, чтобы вызвать у читателей ту готовность к временному отказу от недоверия, которая и составляет поэтическую веру. Мистер Вордсворт со своей стороны поставил целью придать прелесть новизны повседневному и возбудить чувства, аналогичные восприятия сверхъестественного, пробуждая сознание от летаргии обыденности и направляя его на восприятие красоты и чудес мира, лежащего перед нами» [3].

Оба поэта сообщали, что сама идея выпуска такого сборника родилась естественным образом из того, что Колридж писал поэму – ту поэму, где явилась сама суть волшебства и сказки – «Балладу о старом моряке», все время попутно обсуждая ее с Вордсвортом. Друзья пробовали сотрудничать, но вскоре стало ясно, что Вордсворт склонен к иному поэтическому пути. Так были задуманы «Лирические Баллады», где наряду с поэмой Колриджа мы встречаем Вордсворта: он стремится выразить «прекрасный облик, явленный Природой» (Sweet lore which Nature brings) и пишет в «Тинтернском Аббатстве» как

…Грохот водопада

Меня преследовал, вершины скал,

Гора, глубокий и угрюмый лес —

Их очертанья и цвета рождали

Во мне влеченье — чувство и любовь,

Которые чуждались высших чар,

Рожденных мыслью, и не обольщались

Ничем незримым .[4]

Из романтического импульса Вордсворт постепенно выстроил туманную, но возвышенную концепцию человеческой души, которую он позднее воплотил менее лирично, но более философски в «Прелюдии».

«Мы обретем лишь то, что отдаем, - писал Колридж – Лишь в нашей жизни есть Природы жизнь…». Вордсворт вряд ли сказал бы когда-нибудь, что Природа дарует нам «лишь то, что отдаем», но он знал, насколько наша способность откликнуться ей зависит от пути переживаний души. Именно это знание, покоящееся на его собственном опыте, дало ему чувство высокой важности его внутренней биографии, за что ему случалось получать упреки. Второе название «Прелюдии» - «Возрастание души поэта». В этой длинной поэме Вордсворт повествует о самом значимом, самом заветном в своей памяти. Он пишет о своих воспоминаниях, стараясь коснуться самых ранних и самых разных переживаний, складывавших его воображение. Он делал это не из пустого тщеславия, но потому, что воображение его способно было добавить к видимому природному миру свет – тот свет, который

…Шел из моей души, что на закате

По-новому вбирала дивный мир –

И птиц щебечущих, и дуновенье ветра,

И плеск ручья, бормочущего что-то

Во власти тех же сил. И буря ночью

От взора моего была темней.

Этот свет – особенно в начале 19 века не должен был оказаться «под сосудом» [5]

Но если разрастание этого импульса – импульса воспринимать жизнь духа в Природе с новым и осознанным восхищением – было, как мы видели, связано исторически с жизнью воображения, заложенной как будущий росток еще в старых романах, то сам этот импульс, вырвавшийся на открытый воздух самосознания, быстро перешагнул свои старые границы. Благодаря таким личностям как Колридж и Гете, романтическое возрождение связано еще и с новым открытием несравненного величия Шекспира. В «Прелюдии» Вордсворта сказки и романы явились лишь одним из множества источников, которые автор упоминает как причину, сформировавшую его воображение. Здесь, как и в других местах, он повествует, как вскармливалось оно великими мифологиями древности, литературой и искусством, но в особенности нежным опытом человеческих чувств и симпатий:

…Собравшиеся к солнцу облака

Становятся нежней в своих оттенках

От взгляда человека, если он

Глядит на них не смертными очами.

И Вордсворт вновь и вновь рассказывает нам, как все эти влияния и те, настроения, что возникали благодаря им, крепнут и копятся в душе, и наконец душа,

…Запомнив как все было, но не помня,

Что это было, – сохранит в себе

Тот тонкий отзвук неизвестных высей

Куда она стремится, возрастая

В способности и дальше возрастать.

2.

Я постарался в предыдущей части отделить друг от друга два элемента слов романтический и романтизм, а также показать, как они возникли исторически и как нашли свое характерное выражение в личностях Колриджа и Вордсворта. Там есть и другие элементы, но нам сейчас достаточно и этого. Что мы неизбежно замечаем в Романтизме сегодня – это присущая ему некоторая расплывчатость, пространность и туманность. Может быть, именно поэтому слово романтический вместе с противопоставляемыми ему такими терминами как классический или реализм долго было в эпицентре яростных дискуссий в эстетических кругах по всей Европе. И может быть именно поэтому, частично как реакция на все происходившее, в других странах (т.е. не в Англии) есть ясно заявленное отношение к романтизму как к неудаче, по крайней мере, в том, что касается его метафизики. Заложенные в нем возможности остались подвешенными без опоры, многочисленные тянущиеся от него нити – неподхваченными, а склонный к романтизму человек, подпавший в молодые годы под очарование Вордсворта, Колриджа, Шелли и Китса, в более позднем возрасте либо имеет тенденцию писать второразрядные романтические стихи, либо может затеряться в неясных и противоречивых ходах немецкой трансцендентальной философии. Так, во всяком случае, казалось до недавнего времени.

Даже сейчас мало кто осознает, что в конце 19 века на фундаменте, заложенном властителем романтизма В.Гёте, д-р Рудольф Штейнер начал воздвигать здание новой метафизики. С каким неописуемым облегчением мы обнаруживаем этот новый канал, в который теперь могли свободно устремиться глубокие творческие порывы, пробужденные романтизмом от своего древнего сна лишь для того, чтобы встретить запруду глобального детерминизма двадцатого века и растечься в бессознательном! Устремиться без страха излишних подозрений и без риска размыть слишком рыхлые берега и ничего не оставить по себе кроме нескольких заводей неразборчивой сентиментальности.

Взглянем на две первые ступени сверхчувственного познания, путь к которому указал Р.Штейнер. Он назвал их имагинация и инспирация [6], постаравшись в своих работах описать их природу с тысячи разных точек зрения. В имагинативном познании, учил он, человек обретает образное сознание. Аналогичное сознание человек имеет во сне, великие духовные факты жизни и творения проходят перед душой в образах, картинах. В более ранние времена душа человека инстинктивно жила в сознании такого рода, а великие мифы древности – это красивые кристаллические отложения снов человечества наяву. Сегодня имагинативное познание может быть возрождено в полном самосознании – частично с помощью определенных упражнений на концентрацию, а частично позволяя воображению погрузиться в те самые мифы и исторические духовные события, на которых они строились. Именно эти идущие изнутри толкования исторических событий и процессов духовной эволюции человека и Земли некогда обрели свое образное выражение в мифах. Именно они разбросаны как богатство звездного неба по всем трудам Р.Штейнера.

Мы замечаем также, что в имагинативном познании главнейшую роль играет память. Она укрепляется и оживляется таким образом, что прошлые жизни отдельного человека живут теперь в его сознании как одно органичное целое. Он теперь чувствует свою биографию как временнОе тело своего Я, точно так, как плоть его и кости составляют его пространственное тело. Штейнер всегда был очень точен, настаивая, что переживания, появляющиеся как результат этого рода познания, суть переживания, создаваемые самим индивидуумом. На этой ступени мы действительно, как столь печально писал Колридж, «получаем лишь то, что отдаем», и ученик обманывает себя, если принимает этот опыт как послания из внешнего духовного мира, как обманывал бы себя автор «Легенды о Старом Моряке», считая, что он наяву видит седого старика входящим в его комнату.

И лишь на следующей ступени (хотя эти две нельзя разделить хронологически будто бы следующие строго одна за другой), на ступени Инспирации, человек начинает переживать духовную реальность, лежащую за миром Природы, начинает воспринимать и чувствовать то, как она действует в цветке и в животном, в земле, и в воде, и в небе. Нельзя сказать, что никто иной не имеет интуитивного ощущения возвышенной и духовной природы в живой красоте такой Земли. Но в инспирации, такой, как она указана и определена Р.Штейнером, человек живет вместе с Духом Земли особенным образом – живым и защищенным, он живет с Природой, отличаясь от обычного сознания, как великий поэт Вордсворт отличался от других людей.

Все подлинное искусство есть результат некоторого уровня сверхчувственного познания – хотя художник может этого до конца не осознавать. И вполне естественно, что романтическая поэзия, родившаяся столь недавно, в своем развитии несла предвестие самого метода достижения познания, отвечающего нашему времени. Соответственно, мы ясно видим это в самом историческом изменении значения слова «романтический», мы видим это в появлении нового сильного чувства по отношению к Природе у Колриджа и у Вордсворта – не только в отдельной жизни каждого из поэтов, но и в их отношениях между собой. Колридж черпал в остатках кельтских и других мифов, заключавшихся в средневековых романах, в эзотерических доктринах и современной ему трансцендентальной философии. Его воображение питалось ими и тем самым могло рождать такие поразительные сплетения картин как «Хан Хубилай (Кубла Хан)» или «Легенда о Старом Моряке». Примечательно, однако, как поэтический уровень «Кристабель» немедленно падает, когда поэт старается ввести цепь суггестивных картин в простой нарратив. Более того, его воображение могло играть как пляшущие языки пламени вокруг гения Вордсворта, являя ему свою природную магию, своего рода волшебную палочку, вызывающую дух из Природы в слышных нам торжественных гармониях Вордсворта. Вспомним лишь раз великую простоту таких строк как

…Молчанье в звездных небесах

Холмов безлюдных тишина… , [7]

где, как было однажды хорошо сказано, “сама Природа словно берет перо из рук поэта и пишет строки”.

Конечно, это дружба была значительна – дружба, где за приятным взору внешним видом можно расслышать гул столь мощных деяний, что ни один живой человек не скажет, что они случайны. Отсюда родился один из тех стремительных импульсов встречи, что случаются между внутренним миром человека и внешним миром Природы, а их возникновения задают ритм в истории рождающей Земли. Мы чувствуем, как Восток и Запад снова сошлись и обнялись в Альфоксдене [8] и вновь плодом их союза была Жизнь.

Большую часть этой Жизни мы впитываем сегодня, не зная, откуда она проистекла. Если мы хотим сделать ее еще обильнее для тех, кто придет после нас, нам надо стремиться понять, что значат Имагинация и Инспирация. И для людей Англии может оказаться хорошим путем всмотреться в поэзию английских поэтов времени Романтического Возрождения. Так, в четырнадцати книгах Вордсворта тонкими нитями вплетены и узнаваемы эти два вида сознания.

Начнем с того, что сам сюжет поэмы дает нам почувствовать, в какой же степени память, а в случае Вордсворта, память, усиленная медитативным размышлением, служит источником воображения. Вспоминается знаменитая «Ода…», а также замечание Вордсворта в его эссе «Язык поэзии», что память, будучи отпущенной на волю, сама проделает большую часть работы поэта по отбору и устроению опыта. В «Прелюдии» мы находим такие строки:

… так широка

пустыня меж сегодняшним и теми,

иными днями, что еще и ныне

в душе моей живут и существуют,

что я порой, над этим размышляя,

там вижу не одну, а две души,

два явственных сознания – моё

и чьё-то, сознающее другого…

И еще:

«… И все былые дни

Ко мне приходят вновь. Их тайники,

Где сила жизни скрыта, вдруг поманят

И вновь скрываются. Я к ним тянусь,

Но с каждым годом их все меньше вижу.

Когда б я мог, я бы дарил мечтам

Наполненность и жизнь, как нам слова

Дарить позволят. В них вселил бы дух

Ушедших дней, в надежде чтобы снова

Он в будущем процвел…

В Книге 5 «Прелюдии» поэт детально описывает удивительный сон наяву, привидевшийся ему, когда он сидел на берегу моря с «Дон Кихотом» и размышлял

…о том, что есть поэзия и что

Есть геометрия – какая правда

Есть в их высокой чести жить без срока

И не боясь их целостность утратить.

Захваченный трагической мыслью, что всем видимым творениям суждено когда-то умереть, он погружается в грезы и ему видится, что он стоит посреди огромной песчаной равнины. К нему приближается араб верхом на верблюде, в одной руке у него камень, в другой – раковина. Камень этот, - говорит араб, - элементы Евклида, а раковина – нечто еще более ценное. Поэт подносит раковину к уху, и слышит звук

Звук громовой возвышенных гармоний,

Призывный звук, что некогда воззвал

И возвестил сынам земли потоп

И разрушенье скорое, и гибель

Дальше поэт путешествует вместе с арабом, думая, что обрел для себя водителя, но оглянувшись, видит могучий океан, собирающий воды, чтобы поглотить их обоих. Араб ускоряет бег, торопясь зарыть книги, прежде чем мир будет отринут, а грезящий просыпается в ужасе.

И далее можно видеть, как поэт, отталкиваясь от таких переживаний, старается выразить другие, поистине не имеющие словесного выражения моменты, когда картины «исчезают» и остается чисто духовное переживание инспирации в самой своей сути. Так, в Книге 1 он описывает одну из ночей своего отрочества, когда он плывет в лодке по озеру при луне; память внезапно открывает ему, как очертания гор запечатлелись в его сердце:

Мой челнок,

Как лебедь, приподнялся на волне,

И в тот же миг из-за прибрежных скал

Огромного утеса голова

Вдруг показалась, и росла, росла,

Пока, воздвигнувшись во весь свой рост,

Сей исполин меж звездами и мной

Не встал - и мерным шагом, как живой,

Пошел ко мне. Дрожащею рукой

Я челн мой развернул и, поспешив

Назад, по тихим водам, словно тать,

Вернулся в грот Плакучей ивы. Там

На прежнем месте лодку привязав,

Через луга я шел домой и в мысли

Тяжелые был погружен. С тех пор

Прошло немало дней, а я никак

Забыть то зрелище не мог. Неясных

И смутных образов был полон ум.

Неведомые формы бытия

Из темноты вставали. Как назвать

Тот мрак, я сам не знал. Я был один,

Покинут всеми; даже то, что прежде

Мой составляло мир - деревья, небо,

Поля зеленые, морская ширь -

Все, все исчезло, кроме тех огромных

Существ, не походящих на людей,

Что среди дня мой посещали ум

И в снах ночных тревожили меня [9].

Можно привести еще множество примеров на ту же тему. Я же удовлетворюсь тем, что мне удалось указать на одну из исторических связей между романтизмом и антропософией и представить, каким образом антропософия может принять в себя романтический импульс и внести в него новую жизнь и свежесть молодости. В заключение – еще один отрывок из «Прелюдии». Вордсворт описывает, как он прошел пешком через Симплонский туннель и как, спросив дорогу у крестьянина, обнаружил, что «пересек Альпы» не зная этого.

Воображение – так мы зовем

Ту власть, ту мощь, какую речь бессильна

Назвать вернее, - вдруг во мне взметнулось

Из бездн души, окутав как туманом,

Невесть откуда взявшимся, бывает

Окутан путник. Я стоял, потерян,

Не двигаясь. Но из глубин сознанья

Я и сейчас скажу «Гряди во славе!»

Той власти, чем охвачен был. Здесь разум

И чувства блекнут. Но мгновенной вспышкой

Нам открывается незримый мир,

Величия незримая обитель,

Где пребывают судьбы, где для нас

Извечный дом, укрытие сердец.

И там – в начале ль жизни иль в конце –

Живет надежда, вечная надежда,

Желания, усилия, порывы

И много большее для нас живет.

Перевод М.Шаскольской. Сентябрь 2018.

Примечания.

[1] Напечатано в журнале Anthroposophy: A quarterly Review of Spititual Science 1.1 (Easter 1926): 111-124

[2]Сэр Уолтер Александр Рэйли (Sir Walter Alexander Raleigh - 1861-1922) – английский писатель, поэт и ученый, член клуба "Кембриджских Апостолов" (прим.перев.).

[3] Перевод В.В.Рогова

[4] Перевод В.В.Рогова

[5]Имеются в виду слова из Евангелия: Никто, зажегши свечу, не ставит ее в сокровенном месте, ни под сосудом, но на подсвечнике, чтобы входящие видели свет. Лк. 11:33 (прим. перев.)

[6]Слова Имагинация и Инспирация (Imagination, Inspiration) совпадают в английском языке со словами Воображение и Вдохновение. Барфилд здесь использует два значения одновременно.

[7] “Song at the Feast in Brougham Castle”

[8]В деревушке Альфоксден, неподалеку от Нетер-Стоуи, где уже поселился Колридж, в 1797 поселился Вордсворт, и тем самым началось тесное общение, прогулки и беседы двух поэтов, плодом которых явился через год их общий сборник «Лирические баллады».

[9]Перевод Т.Стамовой