Переводы

Оуэн Барфилд
ДОСТОЯНИЕ ЦЕЗАРЯ (глава из книги "Эта вечно несхожая пара")

Для тех, кто не знает его так долго как я, Рэмсден может показаться очень необычным типом. Взять хотя бы его шляпу…, нет, пожалуй, не стоит к ней привлекать внимание (и есть вполне веские основания, что не стоит). Потому что существует много других его особенностей, странных даже для меня.

Кто-нибудь читающий эти кисловатые страницы, возможно, удивится, если узнает, что у меня довольно много замечательных друзей и я люблю получать от них письма. Но есть лишь один из них из всех, чей почерк на еще неоткрытом конверте по-прежнему вызывает во мне неподдельный трепет юношеской дружбы, и этот один – Рэмсден. Но почему?

Может быть, ответ не полон, но он прольет хоть какой-то свет. Дело в том, что каждое письмо от Рэмсдена, даже самое короткое, предвещает для меня цитату, философский парадокс, ехидный намек или зашифрованную аллюзию. Для любого кроме нас двоих они покажутся дурацкими или вовсе не имеют смысла, а для нас они – полны смысла, для нас они - символы некого периода нашего интеллектуального взаимодействия, с давних времен вплетенные в саму ткань наших жизней и живущие во всем, где мы можем претендовать на мудрость и прозрение. Ну, может быть «мудрость» слишком претенциозное слово.

Обратная – дискомфортная – сторона этих его посылов заключается в том, что им свойственно вновь и вновь возникать у меня в сознании по собственной воле в любое самое неподходящее время в течение дня, заставляя меня расплываться в медленной и странной улыбке. Бёрден говорит, что эта улыбка – что-то среднее между Моной Лизой и чеширским котом. Я не уверен, что сравнение верно, но второе, по крайней мере, имеет основание, потому что хотя лицо мое невидимо (я уже это объяснял раньше), но улыбка на нем – нет. И тем самым она имеет отношение к Бёрдену, и доподлинно известно, что она уже доставляла ему массу неприятностей в общественном транспорте или на улице, вызывая в ответ или неодобрительные взгляды окружающих или совсем уж тревожное благосклонное поощрение со стороны привлекательных представительниц противоположного пола, коих эта улыбка случайно заставала на пути.

Однако то конкретное письмо, о котором идет речь, моим сладостным предвкушениям никак не отвечало. Оно лежало на столе, когда мы в одно прекрасное утро вошли в офис несколько месяцев назад. Я открыл письмо, и оно сразу напомнило мне, что Рэмсден не только друг, но и клиент. Я проглотил разочарование и протянул письмо Бёрдену. Тот нахмурился и буркнул:

- Это срочно?

-Да нет, не особенно.

- Давай тогда вернемся к нему вечером. А то я еще почту не разобрал, и тут у нас сейчас новые сотрудники… Алло! – заорал он, хватая трубку зазвонившего телефона. – Алло-о! Алло! – продолжал он кричать, хотя аппарат, выполнив свою основную функцию – то есть, звонком заставив человека дернуться, – продолжал хранить оскорбительное молчание.

Я решил все отложить на потом.

Здесь надо непременно пояснить, что Рэмсден – литератор. Он пишет не ради заработка (его преподавательская работа приносит ему определенный доход) и не ради репутации, а потому что не может не писать. Первые двадцать лет нашего знакомства его писания, равно как и мои собственные, оставались чисто литературным феноменом. Но два или три года назад одна из его книг – безусловно, не та, какую я бы для этого выбрал, – по каким-то непостижимым причинам стала востребована широкой публикой. За ней последовала другая, и первое же ее издание разлетелось как бутерброды с сервировочной тарелки. И естественно, начали притекать гонорары. Вернее, должны были начать притекать.

Вот это-то мне и было довольно трудно объяснить Бёрдену вечером.

- Понимаешь, - сказал я, - у него никогда не было этих денег.

- Почему?

- Он их раздает.

- Зачем?

- Ну слушай, это же его дело.

- Но если он их раздал, значит, они у него были.

- Нет. Он просто пишет своему издателю «Пошлите чек на 150 фунтов мистеру такому-то» или «Отправьте следующий гонорар в Дом престарелых профессоров ихтиософии», или еще что-нибудь в этом роде.

- А, понятно, - промолвил Бёрден. – И что это было – отчуждение или письменное уведомление? Надо взглянуть на эти письма.

- Он не оставлял себе копий.

- Ну понятное дело, не оставлял.

- И теперь он получил извещение от своего издателя на следующие две тысячи три фунта и сопроводительное письмо, где говорится, что ему советуют, прежде чем он начнет указывать им, что кому отослать, подумать немножко о подоходном налоге.

Бёрден присвистнул. Я увидел, что он заинтересовался.

- И сколько же он уже раздал?

- Где-то около полутора тысяч фунтов.

- А он налог с них заплатил? Бог мой, он вообще когда-нибудь заплатил хоть какой-нибудь налог с каких-нибудь гонораров?

- Полагаю, что нет. Но его это, кажется, не очень беспокоит. Он пишет, что кто-то ему сказал, что ему «надо бы подписать какой-то там договор дарения».

- Бедняга, - сказал Бёрден сочувственно. – И сколько же он всего получил, из всех источников?

- Не знаю. Можем выяснить в банке.

- Надо выяснить. А пока что, лучше всего, скажи ему, чтобы он ничего не делал. Это вообще самое безопасное – сказать клиенту, чтобы он какое-то время ничего не делал. И главное, чтобы повременил с деньгами.

Теперь у Бёрдена появился острый профессиональный интерес к делу. Он выяснил в точности все обстоятельства, каким образом гонорары получались и расходовались, и пришел к выводу, что доход не отчуждался до налогообложения, и поэтому должен «привлечь» (как ласково выражается Налоговая служба) подоходный налог. Бёрден получил в банке полный отчет о доходе Рэмсдена и копался в нем как сумасшедший. Сидя в поезде, он царапал цифры на обратной стороне почтовых конвертов. Цифра 2.003 виделась ему написанной огненными буквами на потолке в темноте его спальни перед сном. Наконец он поручил подсчет профессиональному бухгалтеру, и когда бухгалтер, просидев целые выходные, позвонил ему, Бёрден залился тихим радостным смехом.

- Ну что? – спросил я при следующем разговоре.

- Мы только что пришли к согласию, что вся сумма в 2.003 фунта, после выплаты обычного и добавочного налогов с нее пойдет целиком на покрытие тех же налогов на все гонорары, которые Рэмсден уже раздал. Должно сойтись почти точно. Это, конечно, чистое случайное совпадение, но как прекрасно получилось! Кстати, если бы он сделал то, что собирался, то есть раздал бы и эти деньги, то все его обычное жалованье за следующие два года ушло бы на оплату задолженностей по гонорарам, которых он никогда не получал. И если бы вдруг при этом упали гонорары, он, - ха-ха! – оказался бы банкротом.

- Действительно, ха-ха!

Мы решили, что надо мне повидаться с Рэмсденом, рискнуть объяснить ему это все и основательно с ним побеседовать о направлении дальнейших его действий. Мне предстояло посоветовать ему назначить Бёрдена доверенным лицом своего благотворительного фонда, заключив соглашение, что Рэмсден ему будет отдавать все свои будущие гонорары или их большую часть после вычета налогов. И Бёрден будет ежегодно возвращать вычтенный налог из Налоговой службы и будет его хранить для будущих подобных авантюр в искусстве облегчения несчастий человеческих собратьев.

С тем, чтобы что-то советовать Рэмсдену, всегда есть одна характерная трудность. Дело в том, что я для него не невидим. Это было причиной многих шероховатостей поначалу, а также смущало и озадачивало потом, но в конце концов мы от этой трудности избавились, устроив так, что для него невидим как раз Бёрден, а все переговоры веду я, хотя Бёрден все еще иногда пишет письма.

Я совместил свое задание с обычным дружеским визитом. Однако заговорив наконец о деле, я испытал привычное смешение чувств: я понял, что мучительно пытаюсь сообразить, что же сказал бы Бёрден на моем месте, и в то же время велю ему не высовываться у меня из-за спины. Я нервничал, наслаждался, сопереживал, радовался, раздражался, забавлялся – все одновременно. Когда вы стараетесь избавиться от клиента с первой минуты разговора, это дело довольно обычное. Но клиент, который старается с того же раннего момента избавиться от вас, - случай сравнительно редкий. Мне известен только один такой экземпляр. Нельзя сказать, что это всерьез выматывает, но заведомо смущает. Основательная беседа длилась три минуты.

- Ну, что вы решили? – спросил Бёрден назавтра.

- Он все оставляет полностью на мое усмотрение, - ответил я с важностью. – Даже не хочет понимать.

- Не может, наверное, - сказал Бёрден. – Художественная натура, что поделаешь.

Я этого ожидал. Ожидал всё время, с той минуты, когда он заговорил о Рэмсдене по телефону. Я представил себе всю ту журналистскую жирную грязь, ту сляпанную из блеклого эстетизма и подмигивающей тупости мешанину, которая жила в голове у Бёрдена вместо мыслей, когда он выдал эту готовую фразу. И я представил… Я представил себе Рэмсдена с его небесного уровня моралью, представил мощное веянье его духа – стремительного и острого как лезвие. И я взорвался.

- Ты что хочешь сказать, ты, попугай безмозглый! Что он не понимает этого навозного бреда, потому что понять его не может? Ты это хочешь сказать? Это? Это?

Я тряс его за плечи изо всей силы и остановился, видя, что с ним происходит что-то странное.

- Сожалею, - сказал он угрюмо, поправляя галстук. – Я забыл, что разговариваю с тобой. Я так настроился, когда говорил с человеком из банка. И правильно делал, потому что он тогда стал сговорчивым и хорошо мне помог. – Он отвернулся, продолжая бурчать: - С одними так, с другими – этак, а мне свое мнение когда высказать? Я скоро вообще перестану понимать, есть я или нет. – И к моему изумлению, шмыгнул носом.

Я положил ему руку на плечо, на этот раз бережно. - Помилуй бог, - сказал я, - если бы этот человек захотел… если бы он только захотел… - и беспомощно оборвал фразу. Бёрден тут же воспользовался:

- Но ты же сам сказал, что он не понял, - сказал он полузадушенно.

- Я сказал – не захотел понять. Ну, неужели ты не понимаешь? Он нарочно не понимает. Не понимает, чтобы не подпускать все это к себе, чтобы разум его оставался ясным. Он… о, Господи, - простонал я, - если бы только я мог так же!

- Как бы то ни было, - мрачно и торжественно проговорил мой партнер, - знаю я этих клиентов, которые все оставляют полностью на наше усмотрение и вопросов не задают. Оно тебе еще аукнется и к тебе вернется.

- Что значит вернется?

- Увидишь. Я так думаю.

После этого Бёрден составил договор доверительного акта, по которому Рэмсден обязывался передавать ему все гонорары в течение определенного времени в будущем, а также Акт учреждения маленького аккуратного Фонда, где он (Бёрден) заявлял, что он будет распоряжаться всеми деньгами, полученными от Рэмсдена по доверительному акту: во-первых, оплачивать расходы маленького аккуратного Фонда, а во-вторых, время от времени использовать их на благотворительные нужды в соответствии с получаемыми от Рэмсдена указаниями. Затем он провел сложные переговоры с банком Рэмсдена и убедился, что ему досталась правильная сумма после вычета всех налогов. Тогда он открыл свой собственный счет и обзавелся маленькой благотворительной чековой книжкой, испросил указаний у Рэмсдена и почувствовал себя весьма великодушным, выписывая чеки и рассылая их вместе с благожелательными сопроводительным письмами.

Не стану описывать искренние или притворные попытки Рэмсдена понять вышеописанную сторону дела. Они недостойны этого человека. Можно лишь сказать, что на протяжении некоторого времени он, оставшись вдруг без присмотра, еще склонен был порой послать кому-нибудь (Бёрдену, банку или налоговой службе) чек с на какую-нибудь сумму с малопонятным объяснением, что он означал. Но вскоре Рэмсден получил то, чего давно хотел, то есть получил письмо от меня, где говорилось, что ему вообще ни о чем таком не надо беспокоиться, а просто время от времени спрашивать, сколько денег лежит на счету Фонда.

И все, казалось бы, шло вполне гладко. Но я замечал какое-то беспокойство во взгляде Бёрдена. Я поинтересовался в чем дело, и он ответил, что до поры до времени все хорошо, но вообще-то по правилам нельзя послать запрос о перевыплате подоходного налога (в чем, собственно, все самое главное и заключалось) раньше определенного числа, а именно, 5 апреля, которое должно наступить только где-то через девять месяцев. И вот, допустим, это время придет, а Налоговая служба откажется принять правомерность доверительного акта и маленького аккуратного Фонда. И что тогда?

Вообще-то, жизнь юриста в значительной степени состоит из этих забот, а тот факт, что они в конце концов обычно сами как-то разрешаются (как и эта разрешилась), не делает их в каждом конкретном случае менее мучительными. Но Бёрден нашел очень милый раздел в одном из Финансовых Актов, где вроде бы предполагалось, что такого рода Акты могли подаваться на утверждение в любое время, не дожидаясь срока подачи запроса. И он подал документы на утверждение, и они были утверждены без звука, и в фирме «Бёрден и Бёрджен» воцарились мир и атмосфера сдержанного триумфа, но я-то знал – увы, – что бесполезно было бы пытаться поделиться этим с Рэмсденом.

Тем временем Бёрден еще занимался тем, что в тактичных выражениях доносил до сведения налогового инспектора тот факт, что его клиент за последние год-два получил доход в несколько тысяч фунтов и не считал необходимым сообщать об этом в своих налоговых декларациях. Он вникал в каждую деталь и наконец все оценки были согласованы и тут пришел расчет налога. И расчет – подумать только! – сошелся с суммой 2.003 фунта, как и было предсказано, почти до полпенни. И это был еще один триумф Бёрдена, который отнюдь не утверждает, что он эксперт в расчетах подоходных налогов.

И вот наступил вечер, когда я должен был встретиться с Рэмсденом за ужином, и я ждал этой встречи, заготовив полное описание всего происходившего, и я получил от него чек на покрытие всех невыплаченных налогов.

На следующее утро Бёрден спросил меня, получил ли я его. Да, получил, все в порядке, ответил я.

- Ты показал ему цифры?

- Он цифрами не интересовался.

- Хоть что-нибудь сказал?

- Ну да. Он спросил, всегда ли так получается, что если получаешь доход в 2.003 фунта, ты должен заплатить за него 2.003 фунта налогов?

- Я же говорил, что оно тебе еще аукнется, - сказал Бёрден. Мы переглянулись.

- Да ладно, Бёрден, - сказал я от души и хлопнул его по спине. У меня было прекрасное настроение. – Признайся, что это была интереснейшая работа из всех, что были у тебя за всю твою практику.

- Да, - признался он.

- Руку?

Он улыбнулся, немножко лукаво и ему это очень шло. И протянул мне руку.

Я взял его ладонь, положил себе на талию и торжественно провальсировал с моим несопротивлявшимся партнером по всему нашему рабочему кабинету. Да, конечно, Рэмсден – необычный и выдающийся тип, это правда. Лично я… впрочем нет, так мы зайдем слишком далеко.