Литературные исследования


SAVING THE APPEARANCES (СОХРАНЯЯ ОБЛИКИ) продолжение - глава 7

Начальные главы книги "Сохраняя облики" очень трудны для понимания. Дело в том, что как пишет автор "чтобы понять, что такое воображение (imagination), нужно им уже обладать". Соответственно, попытки нашим нынешним мышлением, далеким от "сопричастности" природе, понять, чтО именно автор так настойчиво и устойчиво говорит о сопричастности, свойственной прошлым временам, требуют очень большого усилия и не всегда результативны. Поэтому я предлагаю читателям немного другой путь - не начинать с разбора разных уровней мышления, о чем говорится в первых главах, а принять пока как "гипотезу" (дальше как раз про гипотезы и будет), что некогда людям была свойственна сопричастность природе, а сейчас, в ходе эволюции Земли и эволюции сознания эта связь человека и его окружения разорвана. Тогда можно внимательнее присмотреться к тому, КАК это происходило. И заодно понять, что же означает название книги. Приводимый ниже реферат очень близок к переводу, собственно это почти и есть перевод всей главы, которая, по моему мнению, очень важна для понимания всей книги. Большая цитата из Мильтона, на которую ссылается Барфилд, пока выпущена.

Облик и гипотеза

Платон учил, что есть три вида или три уровня знания. Первый, самый низкий – просто наблюдение. Коль скоро всё, что мы воспринимаем, меняется непрестанно, возникает и умирает, то этот вид «знания» ничего постоянного не постигает, а значит, не постигает ничего, что можно было бы назвать «истиной». Полярное ему знание - знание высшего уровня, единственное, которое справедливо можно назвать знанием. Здесь чистый разум (intelligence) созерцает божественные идеи и превыше всего – Высшее Добро. Союз этих двух – чистого разума и чувственного знания – порождает некую среднюю деятельность ума, которую Платон заклеймил словом «bastard» и при этом настаивал, что ученики должны ей учиться, как приуготовлению и средству для истинного знания. Этой промежуточной деятельностью была геометрия (сейчас мы назвали бы ее математикой).

Трем уровням знания соответствовали три уровня астрономии. Наблюдательная астрономия просто фиксирует в записях движения звезд, солнца, луны, планет, не пытаясь учитывать их или сводить в какую-то систему. Отсюда мы можем подняться ко второй астрономии, которая стремится рассчитывать кажущиеся хаотичными движения небесных тел, например, планет, предполагая, что они подчиняются стройным геометрическим соотношениям. Упражняясь в этой небесной геометрии, мы можем сами наконец обрести способность подняться к третьей и высшей – единственно истинному знанию, т.е. знанию, которое само по себе есть ничем не замутненная сопричастность Божественному Разуму или Слову. Истинная мудрость, четко отличаемая (as distinct) от исходящей от нее и отнюдь не бесполезной разумности, явленной в неизменных истинах геометрии, явлена только тем, кто сопричастен, хотя бы в самой малой степени, чистой и божественной Разумности (Intelligence). Эта сопричастность разуму – привилегия философии – отнюдь не мистична. Мистический опыт по сути своей отличен от обыденного, но сопричастность, истинное знание для Платона или Аристотеля, была просто полуосознанной сопричастностью каждого человека (в силу этой сопричастности человек и был человеком) отделенной (отчищенной) от грубой и сбивающей с толку изменчивости, замутняющей ее посредством чувственного восприятия.

Платон говорил и больше, но это осталось только в устных высказываниях, о которых мы знаем от более поздних астрономов. Он учил, что сама наука астрономия лежит в средней из этих областей знания. На первой «феномены» или «облики», т.е. видимые движения небесных тел, были доступны наблюдению. На третьей из них истинное знание, поскольку оно связано с божественным духами, которые одушевляли или направляли видимые движения небесных тел, уже заложило определенные фундаментальные принципы, не выводимые из наблюдений. А наука астрономия, в своей области – второй – должна была «сохранить» (to save) те самые «облики» (appearances), т.е. видимые движения небесных тел, особенно солнца, луны и планет, которые было труднее всего рассчитать, разработав гипотетические пути движений, которые описывали бы эти внешние движения («облики»), не вторгаясь в область фундаментальных принципов. Не углубляясь сейчас в соответствующие соображения о движении и пространстве, скажем только, что предписанные движения, помимо других требований, должны были быть идеальными кругами, а скорость – постоянной.

В Аристотелевом «De Caelo», наверное, содержится больше физики, чем астрономии, но в том, что касается трех уровней знания и соответствующих фундаментальных принципов, он в целом согласен с Платоном.

Конечно, те «феномены», о которых говорилось в греческой и в средневековой астрономии, были не совсем тем, что мы сейчас обозначаем тем же словом, то есть словом, которое везде за пределами философии, стало почти синонимом слов «предмет» или «событие». Медиальный залог греческого языка означает не совсем «то, что человек наблюдает изнутри (из себя)» и не совсем «то, что само являет себя извне человеку в восприятии», но нечто среднее между двумя. И это достаточно верно передано английским словом «appearances» которое обычно и используется для перевода некогда искусно построенного выражения … - «сохранить облики». Это выражение использует в VI веке Симплиций в своем комментарии на De Caelo Аристотеля, и выражение это доминировало в астрономии вплоть до времен Коперника.

Сегодня выражение «to save the appearances» понимается как «сохранить подобающий вид» и наводит на мысль о хозяйке, которая старается не показать на званом вечере, что с ужином что-то не ладится. Но совсем не так было в семнадцатом веке. В Книге Восьмой«Утраченного Рая» Мильтон хотя и говорит, что Бог смеется над изощренными попытками астрономов «выстроить модель небес и вычислить светила», но сам он над ними вовсе не смеется. Он также вовсе не предполагает, что «сохраняя облики» при этом (сноска), они прибегают к отчаянным попыткам «сохранить» в смысле «спасти» Птолемееву систему (которую, кстати сказать, он сделал общим обрамлением своей поэмы). Он просто использует стандартное клише образованных людей своего времени.

Тот же фрагмент сочинения Симплиция содержит греческий глагол, из которого мы выводим слово «гипотеза». Сферы и орбиты, с помощью которых должны были быть «сохранены облики» являлись «гипотезами» в строгом смысле этого слова. То есть допущениями, сделанными для конкретного случая, и по той же причине вовсе не утверждалось, что они истинны.

Здесь нам вполне стоит отклониться ненадолго, чтобы вспомнить почти забытую разницу между словом «гипотеза» и словом «теория». Греческое слово «theoria…» означало «созерцание», и это слово использовано в Аристотелевой психологии для обозначения момента полностью осознанной сопричастности, когда потенциальное знание отдельной души (ее обычное состояние) становится актуальным, так что человек наконец может сказать, что он «пробужден». Это никак не указывает на настоящее или даже на недавнее значение того же слова, но подчеркивает разницу между предложением, которое, как можно надеяться, окажется истинным, и предложением, истинность или неистинность которого не имеет значения. Расчетные пути и движения планет были для тех, кто их придумал, «hypotheses» в этом последнем смысле: они были устройствами, мерами для того, чтобы сохранять облики, и греческих и средневековых астрономов совсем не беспокоил тот факт, что те же самые облики можно было «сохранить» (т.е. сделать удобными для работы с ними) еще и другим способом или даже несколькими другими, например описать эксцентрическими или эпициклическими орбитами, или, как в случае Меркурия и Венеры, предположив, что они вращаются вокруг Земли или вокруг Солнца. Значение имело лишь то, какие способы были наиболее простыми и удобными для практических целей, ибо ни один из них не имел существенного отношения к истине или познанию.

Если мы не поймем, воспользовавшись таким небольшим историческим изысканием, что означала тогда (в 17 веке) астрономия с эпистемологической точки зрения и что она означала на протяжении двух тысяч лет до того, мы не сможем понять действительного значения Коперника и Галилея. Существует расхожее мнение, что Коперник «открыл», что Земля вращается вокруг Солнца. На самом деле гипотеза, что Земля вращается вокруг Солнца восходит по меньшей мере к третьему веку до нашей эры, когда ее выдвинул Аристарх Самосский, и он был не единственный, а может быть, и не первый астроном, которому пришла такая мысль. И Коперник тоже это знал. Во-вторых, общепринято мнение, что церковь старалась утаить его открытие. В действительности Коперник сам не хотел публиковать свое сочинение De Revolutionibus Orbium, и в конце концов уступил, подчинившись настойчивым уговорам двух высокопоставленных деятелей церкви.

Истинный поворот в истории астрономии и истории науки в целом был совсем в другом. Он произошел, когда Коперник (хотя про него это лишь предположение, доказать которое строго не представляется возможным) начал думать, а такие ученые как Кеплер и Галилей начали утверждать, что гелиоцентрическая гипотеза не только сохраняла облики, но была физически истинной. Именно эта, новая идея, что коперниканская (а значит, и любая другая) гипотеза может быть совсем не гипотезой, но окончательной истиной, и была почти достаточна, чтобы произошла та самая «научная революция», о которой писал профессор Баттерфилд:

«Это (эта идея) затмевает все со времен возникновения христианства, она сводит Ренессанс и Реформацию на уровень простых эпизодов, небольших внутренних сдвигов в рамках системы средневекового христианства. (сноска Origins of Modern Science. Bell.1949. Macmillan.1951)»

Когда обычный средний человек слышит, что церковь говорила Галилею, что он может учить людей коперниканской системе, объяснять ее как гипотезу, которая вполне удовлетворительно «сохраняла» небесные феномены, «но не как истину», это вызывает смех. Но Птолемеева астрономия преподавалась именно так! И тут была не казуистическая придирка – в своем истинном месте в истории здесь имел место отказ (возможно, неоправданный) допустить введение новой и весомой доктрины. Речь шла о страхе не просто перед новой теорией природы небесных движений, но перед новой теорией природы теории, а именно, что если гипотеза «сохраняет» все «облики», она верна (истинна).(ссылка на Фому Аквинского)

Геометрия, примененная к движению производит механизм. Арабы пользовались Птолемеевой гипотезой много лет назад – чтобы создавать механизмы или модели планетарных систем исключительно для надобностей вычислений. Наши коллективные представления возникли, когда люди стали воспринимать геометрические или механические модели буквально. Машина есть геометрия в движении, и новая картина небес как машины на самом деле оказалась возможной благодаря параллельному развитию физики, где новая теория инерции (в ее ранней форме «движущей силы») впервые в истории мира предполагала, что тела могут двигаться бесконечно без одушевленного или одухотворенного «двигателя». И это очень скоро неизгладимо впечаталось в воображение отдельного человека благодаря тому обстоятельству, что он теперь был на Земле все больше и больше окружен действительными искусственными механизмами. Главная особенность механизма состоит в том, что работая, он работает «сам по себе», без участия человека. И тогда, в той мере, в какой феномены (явления) переживаются как механизмы, они понимаются (так люди верят), что явления существуют сами по себе, без сопричастности человека и поэтому не входят в природу представления. Мы увидели, что все эти верования ошибочны (здесь Барфилд ссылается на более ранние главы, где подробно рассматривает природу сопричастности и человеческого мышления как такового).

Я нисколько не хотел сказать, что сегодня наука рассматривает природу как механизм или даже как механическую модель. Все сказанное выше сказано для того, чтобы показать, что обычный человек именно это и делал на протяжении достаточно долгого времени, чтобы лишить явления последних обертонов представлений чего-то – «последних очарований», как назвал их Мэтью Арнольд, - тех, которые все еще формировали эти явления в средневековые времена. И тем самым человек лишил эти феномены последних следов исходной сопричастности и так создал (produced) машинообразные коллективные представления, из которых сегодня состоит западный мир.